Камера хранения

Выпрыгивая из своих теплых уютных постелек, быстро собираясь, торопливо расправляясь с завтраком, они бегут туда, где их любят. Это место находится под землей. Они садятся по шестеро в ряд, шестеро против шестерых. Садятся, некоторые даже закрывают глаза, чтобы не отвлекаться, и погружаются в сон любви и взаимопонимания. Согласно кивают головами в общий такт. На лицах умиротворение, радость, которые они неумело пытаются скрыть разнообразными гримасами, кто усталости, кто тупости, а кто и омерзения. Милые, добрые люди, как они приятны друг другу, как трепещут их сердца.
Потом бегом в противные коробки. И смотреть свои телевизоры, приходить в себя, выплывать из оргазмического восторга. Ходят, притворяясь занятыми, а на самом деле только мечтая о вечере, когда, наконец, снова спустятся вниз.
Вечер, бегом ко входу. Счастье! Счастье! Счастье!
Кивают, радуются, трепещут. И, смешные, никогда никому не признаются, как им нравится жить.

Прохладно. Спокойно. Мерцает в темноте красиво закругленная вогнутая спина. Где-то глубоко в утробе похрюкивает, булькает, плещет кровеносная система, сотнями артерий и вен соединяющая ее с такими же сестрами, замершими в чугунном немом ожидании и темноте. Они не разговаривают между собой. У них одна кровь. Если одна о чем-то подумала, это уже думают все. Если одной плохо, тошнит разом все их бело-разноцветное сестричество.
Днем они пьют воду, ночью тоже. Круглые сутки кто-нибудь из них непременно должен  влить в себя как можно больше воды, воронками вкручивающейся прямо в глотки. Их нежная и очень гладкая твердая кожа скрывает судороги радости, с которыми они впитывают, всасывают очередной галлон или литр. С едва скрываемым удовольствием, чуть заметно подрагивая, они ждут, когда, наконец, их холодной кожи коснется чья-то другая, теплая. В ту же секунду их постоянная жажда будет хоть немного утолена.
Единственное, что печалит сестер, усталость, цепенеет тело. Поэтому иногда они расправляют спины. В этот миг полумрак их жилищ заполняется тихим пощелкиванием – матовая ломкая кожа приходит в движение. Они выгибаются вверх, становясь похожими на небольшие подводные лодки или покатые ракетообразные автомобили будущего, нарисованные в старых детских книжках, самонадеянно называвшихся «Хочу все знать». Крепко стоя на всех четырех ногах, упруго выгнув прекрасную прохладную спину, они сладко потягиваются и неспешно принимают прежнюю привычную форму. Если бы не постоянные протечки, никто бы ничего не знал.

Круг, квадрат, треугольник, овал, ромб – любая геометрическая форма, которая только может быть на свете. Тук-тук-тук, здравствуйте, у меня в башке птичка! Птичка не спит, клюет свои зернышки. Череп долбит.
Тук. День рождения. Пришли гости. Живые бабушка и дедушка, и еще одна бабушка, друзья. Мама приготовила любимый торт, пепси-кола льется рекой.
Тук. Умирает собака, раздувшаяся, как воздушный шарик. Что-то у нее отказало внутри. Врачи, сколько их было, ничего не могут сказать. Собака, названная в честь одного из двенадцати месяцев, самое дорогое, что у вас есть, смотрит, ждет.
Тук-тук. Расставания, встречи, любовь, туман, все как всегда. Как всегда.
Тук-тук-тук. Свадьба, дети, любовь. Имена, имена. Идти вперед, вперед, вперед. Еще смерть.
Тук. Тук. Тук. Известно, где находится сердце.
Вот-так о-но и-дет, как
Остановите, если можно. Остановите сейчас.

Оставляя за собой след своей крови, то черной, то синей, то красной, как и полагается, то травяно-зеленой, длинный-предлинный след, она проживает свою короткую жизнь в теплых руках. Глубокоуважаемая Гали… Она – это ее след. Сохраняя внешнее безразличие и незаинтересованность в том, что после нее остается, она вполне может превратиться и в музейный экспонат, и в лот на аукционах Sotheby's или Christie's, но чаще в жалкий огрызок, выброшенный на помойку, как прочий ненужный хлам, растоптанный школьниками уродливый обломок. Однажды он так посмотрел на меня, что я уже начала сомневаться… Счастье ее жизни – пустые жилы, опустевшая душа, бесцветность нутра. Опустошение – благодарная смерть. очему они не могут по… Трагедия – неотданная кровь, неоставленный след. Не выжатая до конца, не обескровленная, она погружается в ад возможных, но не сбывшихся слов, бредит линиями, мучается кошмарами кривых. давным-давно это было, а я до сих пор… Привет, у нас все…+9=11 12  абыла тебе рассказать… нет… Аа, Бб, В…я Вас очень прошу!.. аш сын.. тебя л… прощайте. Да!

в одном довольно известном журнале опубликован опрос. спрашивали: нужны ли россии сегодня гоголи и щедрины?
абсолютно ясно, что гоголи и щедрины не нужны, они уже были, пусть теперь кто-то другой все же. только не надо про собирательный образ, я все понимаю. 
но это не главное. а главное - чудеснейшие дефиниции респондентов. читаем: первый - писатель, публицист, политический деятель, главный редактор газеты "завтра", понятно. далее, второй - писатель, лауреат премии "русский букер" за 2007 год, тоже ясно. третий - писатель. точка. прекрасно! далее: писатель, автор книги "голова гоголя". еще лучше! очень забавно расставлены здесь акценты, причем совершенно ясно (в этом-то и прелесть!), что составитель опроса ничего не имел в виду.

в нашем офисе уже год как поделили туалеты по половому признаку. дамских два и один для нас, что, в общем, примерно соответствует процентному соотношению. так вот, одна из сотрудниц продолжает пользоваться мужским. причем исключительно им. 
мне кажется, за этим странным ее поведением скрывается какой-то тайный порок или страсть. тем не менее никто не обращает на это! будто ничего странного! а попробуй я, например, сунуться в женский, мигом запишут в маньяки. интересно, а бывают женщины-маньяки? глядя на то, как зловеще проскальзывает наша е. в мужской туалет, я понимаю, что да, еще как.
и еще.
почему провод от трубки телефона всегда скручивается в жгут? иногда даже утром, когда прихожу на место, обнаруживаю его завязанным в издевательские узлы.

она должна быть какой-то неимоверно значительной, поэтому вот:
.............